В сети

В сети
(Учебник новой истории)

(отрывок)

Часть 1. Королева Эрин
I

Она распахнула мне дверь, как обычно, не улыбаясь и не приветствуя, пролетела на кухню и поставила чайник. Сегодня на стенках прихожей висели виниловые пластинки, на полу кучей валялись бумажки, порядочно пахло табаком.
– Мама, что это? – я подняла с пола чёрно-белую фотографию и вгляделась в то, что там изображено. – Ты опять думаешь о …? – я не договорила. Сумасшедшая. Тут всё, что она только в силах представить. А она представляет какую-то чушь из прошлого, в котором, собственно, и не жила. И вообще, зачем придумывать себе морщины и седые волосы? Это странно, как минимум.
– А вот и моя сегодняшняя история, – она сверкнула глазами и фото в моих руках исчезло. Я опять поймала себя на мысли о том, что она могла бы изменить этот мир, и от этого почему-то стало не по себе. – Давай скорее, скоро Энн обещала забежать. Что ты хотела услышать, м?
Честное слово, трудно представить, как она меняется, когда прибегает вечно шестнадцатилетняя и смешливая Эннуаль. Как они могут находить общий язык? Моя мать слишком странная, чтобы угадать ее. Но когда-нибудь я это сделаю, точно.
– Ах, мама, ты же знаешь, что я историк. Мне интересно всё.
– Ладно, – её глаза остановились на мне. Это был страшный взгляд. – Раз всё, так слушай. А ты, историк, в курсе, что было тогда, когда мир был не таким, каким мы себе его представляли?
Я рассмеялась и представила, вспомнив её сказки о «физическом». Довольно гнусно.
– Что ты! Я современный историк. В древней истории не разбираюсь.
– А хочешь?
– Конечно, – я улыбалась и записывала.
– Если ты и твой невероятный, чудеснейший муж…
– Мама!
– Молчу-молчу. В общем, если ученые найдут способ от этого наваждения избавиться, ты увидишь, что есть другой мир…
– Дурацкий из тебя мистик, ма. Мир один, зачем другой, если любой может быть счастлив здесь и сейчас? Да к тому ж, навсегда. А я и мои м-м… замечательные учёные не ищут других миров. Это очевидный бред. Мы наоборот, стараемся опровергнуть его.
– Да ладно тебе! Факты, как говорится, самая упрямая в мире вещь. А свидетель из меня еще более упрямый. За этот мир погибли люди, много людей. Зря вы не верите, – она вздохнула и махнула рукой на окно. – Там город, снуют туда-сюда недоличности, люди, отрицающие прошлое. И вам всегда будет десять — максимум пятнадцать лет, сколько б умных книг вы не прочитали, скольких людей не изучили б. О, ненавистный мир! Ты, и твой…нет, не смотри на меня так! Вы же не любите. Вы похожи и до безобразия умны. Оба. Но я-то прекрасно знаю, что он торчит сейчас у поэтесски этой, а ты к своему Стаканову по ночам на пылесосе летаешь! – мама улыбнулась так, что мне стало не по себе. М-да, нелепая ситуация. И, между прочим, откуда она узнала?
– Они наши друзья, что ж, мне запретить ему, что ли?
– Действительно, ах, – тут она закатила глаза и, направив свет на себя, взлетела под потолок комнаты, вещая оттуда мистическим голосом. – Люблю! О, вы с другой! О, я схожу с ума! Пойти б на кладбище да схорониться, иль вашу чудную жену в бассейн головою сунуть, прижать – не отпускать, пусть задохнётся, в холодеющие руки чёрных роз вложить букет и с вами вечно быть. Спасибо за внимание! А теперь кое-что новое, о любви…
Тут я расхохоталась. Мама всегда была бесподобной актрисой, ну кто б лучше изобразил Эрин Смертоносцеву? Но так же внезапно она стряхнула с себя этот образ и продолжила:
– Все-таки чудные вы люди! Пишете о смерти, которой у вас нет. Пишете о любви, которой не видели и не нюхали…
– Ты безнадежно устарела, ма. Ты несешь чушь о физической стороне чувств. Я не верю, как и вообще не верю в физическое. Это что-то из области философии…
– Как же всё быстро меняется… вот здесь нет времени. А там, где всё было иначе, в реальном мире, разные идиоты кричали о том, что человек – груда костей и мяса, ничего больше...
– Фи, как пошло!
– Ну, смотря как на это взглянуть… ведь если задуматься, чем лучше вы, кричащие об отсутствии физического?
– Но его правда нет, – я даже растерялась, – слабо себе представляю, чтобы меня ограничивало нечто…
– А я думала, ты имела «отлично» по философии, – она ухмыльнулась, – я попытаюсь объяснить, тем не менее. Да уж, соизволь.
Но мама не торопилась. Она опустилась на пол, затем тяжелыми шагами прошествовала на кухню и налила чаю.
– Угощайся. Земляничный.
– Я не пью этот ваш… чай… скорее же, умоляю! – я в нетерпении крутила в руках пластинку.
– Что, Стаканов ждёт — не дождётся?
– Нет, у него я сегодня побывала…
– Что-то он, милый друг мой, совсем позабыл о том, что я есть… давненько не заходил… – она вздохнула и отпила из кружки.
– Ты становишься скучна, мам… почему б тебе самой не навестить его?
– Нет…нет, – она снова вздохнула. – Вам никогда нас не понять, не смогу объяснить, просто…это бесконечно мерзкое, эти споры о высоком, совместные философствования, романтика, изжившая себя ещё в наш век. Мне противно.
– И все-таки, ты странная, – я покачала головой и заставила листья сушеной розы взлететь и кружиться над полом, вновь наливаясь жизненными соками, – ты единственный человек из всех, что я знаю, которому противна… любовь.
– Любовь! – она вскричала это громко и страшно, так, что лепестки вспыхнули в воздухе и осыпались пеплом на паркет. – Опиши ж мне её, раз вы все в курсе! – мамино лицо страшно исказилось. – Ну, я жду.
– Да. Я люблю своего мужа, – я начала говорить быстро и уверенно. – Нам есть о чём поговорить. Нам хорошо вместе. Мы совсем-совсем одинаковые… в конце концов, оба увлеченные. Да что ещё-то? Нам все вокруг завидуют, каждую субботу у нас – первые музыканты и актеры, каждое воскресенье – лучшие поэты. Мы не ограничиваем друг друга ни в чём… мы уверены друг в друге. Какого иного счастья ты желаешь для меня?
– Под чьим влиянием ты ударилась в лирику, милая? Я, ограниченный старый человек, ограничиваю и своё время. Не люблю непоняток со временем, какие часто приключаются у вас. Если ты ещё не заметила, мы все так делаем, – и Эннуаль, и Стаканов. Иначе… впрочем, я тут несу чушь, а время идёт. Я хотела рассказать немного о том, что было «до».
– До чего?
– До. Тогда, когда все ваши Парадизы и Спаи были просто Мариями и Евгениями.
– Что ты имеешь в виду? – она говорила какими-то загадками.
– Да не перебивай же ты! И вообще, как учёный, ты обязана знать, что у людей тогда были имена и фамилии, от людей собственно и не зависящие. У нас были руки и ноги, лица, и лопнувшие сосуды в глазах, болезни, усталость, инстинкты…
– Вот уж что мне совсем непонятно!
– Да и не будет! Вы, новые, избавились от физических нужд, но так и не поняли, что вместе с тем потеряли лучшее. Мерзкие идеальные люди, – она зажмурилась и разжала пальцы, выпустив кружку. – Только представь. Сколь угодно сильно не воображаешь, что она не падает – кружка непременно и незамедлительно упадет, расплескав чай и ошпарив тебя. Такова реальность. Но здесь, – она легонько стукнула пальцами по кружке и та разлетелась вдребезги, – нет законов физики.