Подари мне крылья

27 ноября
Сегодня я наконец-то окрепла настолько, что смогла взять в руки ручку и писать. Мой почерк пока неровен и, наверно, одна я могу его разобрать. Буквы скачут на бумаге, как мысли в моей голове... Голову приходится приподнимать, и она очень болит. Долго писать не смогу. Придёт врач и заругается. Он не хочет, чтобы я писала, он говорит, у меня ещё мало сил. Ладно, попишу завтра, если смогу.

29 ноября
Вчера написать не смогла, весь день около меня сидела мама. У неё был выходной, она пришла рано и принесла мне мои любимые груши. Я поела немного, но вкуса не ощутила. Мама обещала, что не будет плакать на этот раз, но заплакала. Я хотела бы поплакать вместе с ней, но не могу. Я забыла, как это делается. Я задаю окружающим много вопросов. Смогу ли я ходить? Когда снимут гипс с левой руки? Почему мама постоянно плачет? Мне жутко, когда она плачет. Как будто я мёртвая. Впрочем, разве я живая? Не знаю.
Но сегодня мне лучше. За окном солнечно, но, говорят, холодно. Я не знаю, как там, я могу только смотреть на солнышко. Может, когда будет потеплее, и я чуть поправлюсь, меня пересадят в кресло, и мама сможет покатать меня по больничному саду. Здесь я, как в тюрьме. У меня отобрали свежий воздух, ветер, слёзы, сны... хорошо хоть я могу писать.

30 ноября
Только сегодня поняла, что раз веду новый дневник, надо хотя бы имя своё написать. Старый я вела так долго, что сроднилась с ним и знала каждую страницу. Я сожгла его 14 ноября. Теперь даже не знаю, жалеть ли...
Впрочем, ладно. Меня зовут Саша Зиновьева, мне 15 лет, я лежу сейчас в 604 палате городской больницы № 8. Моя палата одиночная, маленькая и с окном на южную сторону. Днём я радуюсь свету солнца, вечером меня навещают родные и друзья, хотя их визитам я радуюсь меньше, а утром меня осматривают врачи и особенно Дмитрий Борисович, мой лечащий врач. Он опытный, терпеливый и наблюдательный. Мне он очень нравится, хотя раньше я всегда боялась и не любила врачей. Вчера после осмотра, когда его ассистент ушёл за лекарствами, я решилась сказать ему:
— Вы хороший человек, Дмитрий Борисович.
— Ты действительно думаешь так, Саша? — спросил он с какой-то грустной улыбкой.
— Ну да. Вы не пытаетесь меня учить, вы меня просто лечите. И ещё вы не задаёте Вопрос.
— Какой вопрос? — спросил Дмитрий Борисович глухо, хотя, думаю, он и так понял.
— Почему я сделала это.
— Неважно, была ли у тебя причина это сделать. Главное, что у судьбы нашлась причина не согласиться с тобой.
Митя тоже часто говорил про судьбу. И у них даже имена одинаковые...
Конечно, когда я очнулась и поняла, что жива, я первым делом схватила за руку рыдающую маму и спросила, где Митя. Она разрыдалась ещё громче. Я поняла всё без слов, по одному её взгляду, но не стала плакать, ведь, как уже говорила, не помню, как это делается. Медсёстры и друзья не понимают этого, и то восхищаются моей выдержкой, то шепчутся о том, всё ли я осознаю и являюсь ли психически здоровой. Я не пытаюсь убедить их в своём душевном здоровье. Мне всё равно. Только теперь я осознала смысл этих слов полностью, ведь без Мити мне действительно всё равно...

4 декабря
На самом деле, я не так уж скучаю. Ко мне заходят подружки. Они быстро поняли, что о себе и о Мите я им ничего говорить не стану, и выбрали другие методы, теперь они часами болтают о себе и о своих проблемах. Я слушаю их и иногда даже с интересом, но все их проблемы для меня теперь смешны, и я не могу выразить ни сочувствия, ни одобрения... не знаю, долго ли мы останемся с ними подругами. Боюсь, что нет. Неужели я и впрямь так очерствела?
Ещё мама с вечными заботами и слезами. И Вопросом, конечно же. Никто не задаёт его мне так настойчиво, как она. Вопрос короток и страшен: почему? Но я не решаюсь озвучить ответ. Я даже не решаюсь его записать сюда, в этот дневник, который едва ли доведётся читать кому-нибудь кроме меня.
Я иду на поправку. Скоро мне снимут гипс, но двигаться левая рука всё ещё будет плохо. То, что мне придётся навсегда оставить танцы, я уже поняла и приняла. Я танцевала с шести лет и считала это делом всей своей жизни, но теперь я осталась без дела и, как видно, без жизни...
Снова мои мысли уводят меня в черноту отчаяния. Я начала с того, что поправляюсь. Оля принесла мне карандаши, теперь я понемногу рисую всё, что придёт в голову — осенний парк, солнце в небе, море, животных... Меня преследует навязчивая мысль попробовать нарисовать лицо Мити, но я боюсь. То ли того, что не вспомню его лица, то ли того, что вспомню слишком хорошо.
Днём я всегда нахожу, чем занять себя. Если не нахожу, на помощь приходят аппетит (он всё-таки возвращается), сонливость или тупая боль в голове. Ночи иногда становятся для меня кошмаром. Я не умею засыпать без снотворного, прописанного Дмитрием Борисовичем. Он говорит, что от этой привычки надо избавляться, и постепенно уменьшает дозу. Иногда я мучаюсь часами, не в силах задремать. Я даже не могу повернуться на другой бок, встать или сесть. В такие часы, вслушиваясь в мёртвую тишину, я иногда жалею, что выжила. Потом это проходит, но я уже знаю, что сколько бы лет ни прожила я после этого, это чувство будет время от времени навещать меня и никогда не пройдёт окончательно.

7 декабря
Я часто думаю, винят ли родные Мити меня в том, что случилось? Если им кого и стоит винить, то лишь себя. Я хотела бы сказать им это, но знаю, что не увижу их никогда — его бабушка и дедушка живут не в нашем городе, не говоря уж об отце... Скорбят ли они так же, как я? Мне уже не узнать...
Завтра снимут гипс. Я этому рада. Мама потчует меня самыми лучшими лакомствами, какие может найти и приготовить, не доверяя больничной кухне. Кухня здесь и правда не чета домашней. Мама наконец-то перестала плакать.

10 декабря
Сегодня потеплело, и меня вывезли в сад. Он, конечно, не такой красивый, как летом или осенью, но иней на деревьях — как серебро, а свежий ветер после трёх недель взаперти — это настоящее счастье. Я схватилась за свои карандаши и рисовала, пока мама гуляла около меня и рассуждала о том, что к Новому Году я обязательно должна встать на ноги. Потом она испугалась прохлады и повезла меня в здание, хотя я протестовала. Дмитрий Борисович — предатель — поддержал маму и велел вернуть меня в палату. И всё-таки у меня весь день было хорошее настроение, я всё рисовала и даже поболтала по телефону с Олей почти как встарь. В конце концов, я впервые съела весь принесённый мне ужин, вызвав восхищение медсестры.
Но, конечно, и в эту бочку мёда мне не преминули плеснуть дёгтя, хотя это было сделано не нарочно. К нам приехал молодой врач из областной больницы, куда меня хотели положить, да не положили из-за нехватки мест. Я слышала его разговор с медсестрой в коридоре, у самых дверей моей палаты.
— А здесь кто лежит? — спросил он.
— Одна девчонка, самоубийца, — ответила медсестра.
Меня передёрнуло, как от пощёчины. Я закусила губу, чувствуя, что ещё немного — и слёзы подступят к глазам. Так вот кто я теперь для всех остальных! Самоубийца. Это звучит, как самое мерзкое оскорбление. Молодой врач вошёл в мою палату, поздоровался, поинтересовался самочувствием и условиями, я отвечала, что всё хорошо, а его тёмные глаза глядели на меня, как на слизняка, и
говорили: «Самоубийца, самоубийца». После его ухода мне и впрямь показалось, что я расплачусь сейчас, но я так и не смогла. В груди стало холодно, ком застрял в горле, а слезинки так и не было — ни одной.
Митя, за что мне это наказание жить без тебя? Выдержал бы ты на моём месте?

15 декабря
Скоро я смогу вставать, как объявил мне Дмитрий Борисович. Я так давно не ходила, что не сразу сумею обрести прежнюю уверенность в движениях, но постепенно восстановлюсь полностью. Мама просто сияет от счастья, все выходные сидит возле меня, задаривает милыми безделушками и закармливает моими любимыми блюдами. Подруги погрузились в предпраздничные хлопоты и только звонят мне, а когда звонят, их весёлый щебет обо всём и ни о чём быстро надоедает. К своему ужасу, я больше не могу быть пятнадцатилетней. Иногда я чувствую себя старухой, особенно, когда лежу ночью без сна и смотрю в потолок сухими глазами.
Вчера был месяц с того страшного дня.

21 декабря
Вчера я впервые встала на ноги и сделала пару шагов, опираясь на маму и Дмитрия Борисовича. Это было очень тяжело и забрало все мои силы. Когда я снова легла, меня бросило в жар, отворотило от еды. Дмитрий Борисович дал мне принять витамины и приказал отдыхать. Я попросила у него хоть немного снотворного, но он отказал. Она оставили меня, и я вытянулась на койке, предвкушая свои обычные страдания, но, к моему удивлению, от усталости или от чего-то другого меня накрыл сон. Тяжёлый и беспокойный, он был всё-таки лучше бодрствования в темноте и тишине, когда палата кажется могилой, а одеяло — саваном. Мне снился Митя. Я не помню, о чём именно был сон, но снился Митя, потому что я проснулась в предрассветных сумерках со стойким ощущением его присутствия рядом. Я настолько забылась, что позвала его, ожидая, что вот сейчас он сядет около меня и возьмёт за руку. Но, конечно, мой призыв был напрасным. Тогда я вспомнила всё: и ноябрь, и смерть Мити, и мою долгую болезнь и почувствовала, что груз этой боли слишком тяжёл, чтобы выдержать его. И впервые за долгий месяц (и даже больше) я заплакала. Да какое там, зарыдала, как плакальщицы на похоронах. Не знаю, слышал ли кто-нибудь, как я плачу и рву под собой простыню, но в шесть часов, раньше обычного, ко мне заглянула дежурная сестра и не без тревоги спросила, как я себя чувствую. К тому времени я уже немного успокоилась и мне хватило ума стереть слёзы краем одеяла, но красные глаза и хриплый голос, наверное, меня выдали. Но чем она могла мне помочь? Я сказала, что я в полном порядке, медсестра дала мне градусник и ушла. Я измерила температуру, отложила градусник и застыла на кровати, обессиленная истерикой. Спустя некоторое время я задремала, и разбудили меня только к завтраку. После завтрака я сразу же взялась за дневник.
Сейчас у меня странное состояние. Мне не легко, но меня и не пригибает к земле. Мне не спокойно, но нет и тревоги. Мне трудно одной, но ещё труднее видеть кого-нибудь. Быть может, я зря так настойчиво отказывалась от психотерапевта. Я не слишком переживаю за свою жизнь, но судьба умалишённой для меня страшнее смерти. Надо подумать об этом.
Впрочем, кое-что полезное из этого припадка я всё же извлекла. Теперь мне кажется, что вот-вот я наберусь сил просто, честно и открыто описать в этом дневнике события последнего года своей жизни и дать ответ на Вопрос, который до сих пор читаю почти в каждом взгляде, обращённом на меня. Но не знаю, как скоро я решусь на это. Пока ещё рано.