По ту сторону войны...

Документально–художественная повесть

(в сокращении)

Посвящается моему прадедушке Аркадию
Самодурову, прошедшему все ужасы
фашистских концлагерей смерти.
Выжившему, не смотря ни на что! И
ставшему одним из миллионов героев, даже
по ту сторону войны…
С огромной благодарностью за подвиг –
правнук Артём.
Сентябрь – декабрь 2009 года.

Глава 1 Петровки.

Жарко. Июнь. Над деревней плывёт пряный и терпкий аромат луговых трав, свежескошенного сена. Деревушка, маленькая и уютная, затерялась в глухих лесах Смоленщины. До ближайшей усадьбы и расположенной в ней поселковой конторы и сельсовета километров десять. Название у деревушки сочное, звучное
– Петровки. Именно сюда, в Петровки, каждый год из Москвы привозили на лето Зиночку. Бабушка и дедушка дождаться не могли долгожданную гостью. С приездом весёлой, шаловливой и удивительно любопытной Зиночки старый дом оживал и молодел! Дня не проходило, чтобы женщины вечером у колодца не выговаривали строгой Степаниде о Зиночкиных проделках. То из петуха перьев надёргает, то драку с мальчишками в старом овраге затеет, а то, притаившись в кустах у реки, до смерти перепугает спешащих прополоскать бельё селянок. «И в кого она у тебя такая!?» – сетовали соседки, вполне искренне жалея Степаниду. Степанида хмурилась, вздыхала и лишь недоумённо разводила руками. Дома, хлопоча по хозяйству, она постоянно бросала взгляд на большую фотографию. На ней был изображён высокий светловолосый мужчина в форме капитана Красной Армии и молодая женщина с длинной косой и огромными чёрными глазами. Мужчина с портрета приходился Степаниде старшим сыном, женщина – невесткой. Несколько лет назад Иван неожиданно овдовел и всё заботы о маленькой дочке целиком легли на его плечи. Годы шли, дочка взрослела, как-то незаметно пошла в первый класс, затем во второй, третий… Теперь Зиночке шёл 13 год. Весёлая и ласковая девочка, несмотря на шаловливый, взбалмошный характер, горячо любила отца. Иван же просто обожал Зиночку и с большим трудом расставался с любимицей даже на лето, когда отправлял погостить дочку в родные его сердцу Петровки.

Глава 5. Не может быть!

Утро обещало превратиться в солнечный погожий день. Осторожно, стараясь не попасться на глаза Степаниде, Зиночка еле слышно прокралась через кухоньку к себе в маленькую боковушку. Большие часы суетливо и громко отсчитывали непоседливые минутки. Зиночка бросила взгляд на циферблат – часы показывали шесть часов утра. Ложиться спать уже было поздно: день в деревне ведь всегда начинается рано. Поэтому Зиночка, наскоро переодевшись в домашнее платьице, решает наведаться в огород, чтобы надёргать к завтраку свежей зелени. Спустившись с крыльца, Зиночка поспешила на задний двор.
Там была неприметная калиточка, старательно выкрашенная в зелёный цвет, которая выходила прямиком к огородам. Не раз Зиночка с её помощью ловко избегала бабушкиного наказания. Выйдя в огород, Зина, к своему удивлению, не увидела бабушку. Это было странно, обычно в это время бабушка была занята либо прополкой, либо поливом. Старательно обходя крепкие, пушистые кустики картофеля, она пробралась через картофельные заросли к нежно зелёным стрелкам лука. Огороды, располагаясь длинными ровными рядами, внезапно словно сбегали вниз, к небольшой мелкой речушке. Летом там местные ребята весело барахтаются и строят самодельные запруды. Зимой, когда лёд надёжно сковывает речушку, – старательно расчищают снег и устраивают каток.
Зиночка, надёргав пахучий длиннолистый букетик, вернулась домой. Ловко и умело затопила печку. Начистила картошку и поставила вариться. Окна были распахнуты настежь, и Зиночка прекрасно слышала доносящиеся с улицы звуки. Внезапно что-то пугающее ворвалось в привычную музыку деревенских звуков. Сначала Зина услышала взволнованные голоса, топот множества ног, женский плач. Девочка, забыв о домашних хлопотах, торопливо выскочила на крыльцо и, ещё ничего не понимая, увлекаемая общим людским потоком, побежала к клубу. У клуба толпилось множество людей, они озабоченно переговаривались, многие женщины плакали. Тут дверь клуба широко распахнулась, и на крыльце показался председатель местного колхоза. В руках он, крепко прижимая к груди, держал большую чёрную тарелку – радио. Повесив её на специально вбитый для этих целей гвоздь, он поднял вверх руку и помахал ею, призывая собравшихся к тишине. Толпа настороженно затихла. Председатель повернул ручку, прибавляя громкость, из тарелки раздалось сначала лёгкое потрескивание, а затем чёткий, строгий голос диктора. Зиночка впервые слышала слова, которые она просто отказывалась понимать. В сознание врывались страшные фразы: «…Сегодня в 4 часа утра, вероломно, без объявления войны… фашистские орды незаконно перешли границу Советского Союза… Бомбили города…. Наше дело правое, мы победим…. Победа будет за нами…» Вон стоит молодой учитель, задумчиво свесив голову и скрестив на груди руки, люди буквально все обратились в слух, жадно ловя каждое слово!
Зиночка, наконец, увидела бабушку: она стояла среди прочих женщин и прижимала к глазам кончик платка… Зиночка прижалась к бабушке, та незряче посмотрела на неё и судорожно, отчаянно прижала к себе. Зиночка почувствовала, как дрожит её рука. Радио замолчало, люди тоже стояли молча. Зиночка вглядывалась в сумрачные, в один миг ставшими строгими лица петровцев. Одно она понимала – что-то неотвратимое, мрачное, не знавшее ни жалости, ни сострадания, вторглось в её привычную маленькую жизнь, срывая с неё все краски радости. Потом председатель что-то долго говорил, эмоционально размахивая при этом руками. В этот день почти все мужчины Петровок добровольно стали записываться в народное ополчение. В каждой избе всю ночь горел свет. Напрасно Степанида бегала в центральную усадьбу в надежде связаться с сыном. Связи с Москвой не было! Не зная что и думать, Степанида в отчаянии написала Ивану письмо, хотя что-то внутри зловеще шептало ей, что это письмо Иван вряд ли получит…

Глава 6. Суровые будни.

Так началась война…. В деревне постепенно всё меньше и меньше становилось жителей. Почти каждый день подводы увозили на городской призывной пункт всё новых и новых добровольцев. В Петровках не осталось ни одной избы, в которой бы не проводили на фронт отца, мужа, сына или брата. А в некоторых семьях ушли не только мужчины, но и девушки. Ребятишки в деревне странным образом притихли, не путались под ногами, и как-то быстро, но незаметно повзрослели. Да оно и немудрено! С уходом мужчин в деревне сразу стало меньше работников. Несмотря на то, что женщины незамедлительно встали на замену ушедшим, рабочих рук остро не хватало. Женька и другие мальчишки, которым уже было 14-17 лет, отчаянно обивали порог военкомата с требованием немедленного командирования в действующую армию на фронт. Однако на фронт по причине малолетства не взяли, да ещё пригрозили примерно наказать за самодеятельность, за отвлечения от работы. Ребятам ничего не оставалось, как вернуться назад в Петровки. Правда, сидеть без дела никто не давал, ведь важна была помощь каждого.
Зиночка отчаянно ждала отца. Не может быть, чтобы он не дал о себе никакой весточки! Ежедневно Зиночка передавала с каждым, кто уезжал в район, просьбу связаться с отцом, однако это по-прежнему было сложно. Местные ребята и Зиночка теперь много времени проводили на прополке. Лето выдалось на редкость засушливым, поэтому забот у пионерского звена прибавилось. Приходилось по несколько часов в день носить с реки тяжёлые вёдра, чтобы не дать погибнуть хрупким зелёным саженцам помидоров и огурцов. Зиночка старалась ничем не уступать деревенским, сызмальства привыкшим к нелёгкому крестьянскому труду. Вечером руки и плечи нестерпимо болели и ныли. На ладошках Зины рядком проступили жёсткие мозоли. Однако Зиночка старалась не падать духом. Она знала, что каждой капелькой пота тоже приближает столь желанную победу! От папы по-прежнему не было никаких известий. Новости с фронта не утешали. Зиночка с тревогой наблюдала, как темнели лица взрослых, как с ещё большим рвением склонялись они за работой. Зиночка всё чаще стала слышать странный гул, доносившийся откуда то из-за горизонта. Это было похоже на далёкие раскаты грома, однако на небе не было ни одной тучи, не упало ни капли. Люди с опаской посматривали на небо. Поговаривали, что это фронт. Где-то там, за лесом, шли бои и гибли люди. Зиночка старалась не думать о том, что фронт может ворваться сюда, в родные Петровки.
Однажды вдалеке, на просёлочной дороге, показалась длинная вереница военных грузовиков. К некоторым из них были прикреплены пушки. В кузове каждой машины, тесно прижавшись друг к другу, сидели пропылённые солдаты в рваных, мокрых от пота гимнастёрках. Некоторые из них были ранены, это легко было понять по когда-то белым, а ныне грязно-серым бинтам с проступившими кое-где бурыми каплями крови. Въехав в Петровки, грузовики остановились, солдаты выпрыгивали на землю и тут же попадали под немедленную опёку местных жителей. Раненых аккуратно, на руках, снимали с машин и немедленно размещали по избам. В Зиночкином доме тоже нашли приют и заботу двое молоденьких солдат. Один из раненых был тяжёлым. Глаза его были плотно прикрыты, из груди с хрипом вырывалось тяжёлое дыхание, иногда он еле слышно стонал. Второй был в сознании, однако его правая рука была обмотана бинтами да и голову тоже плотно обхватывала белая повязка. Степанида немедленно взялась за дело. Перво-наперво она, согрев в чугунке горячую воду, старательно обмыла раненого. Через некоторое время во дворе у Степаниды загорелся костёр, над которым немедленно водрузили большой десятиведёрный котёл. Раненых было много, горячая вода требовалась чуть ли не каждому. Зиночка торопливо, стараясь не обжечься, разливала кипяток по вёдрам.
Она в очередной раз наклонилась, переливая воду в подставленный вновь чей-то котелок, как почувствовала чью-то ладонь на плече. Девочка обернулась. Перед ней стоял не слишком молодой уже мужчина, с сильно посеребрёнными ранней сединой висками.
– Воды вам? Я сейчас.
– Нет-нет, погоди,– мягко перебил её военный.
– Я ищу Зину Полякову. Ты её не видела случайно?– Мужчина внимательно заглянул Зине в глаза. Зина привыкла уже почти ничему не удивляться, однако невольно вздрогнула.
– Я Зина Полякова…
– Ну, наконец-то, – радостно улыбнулся военный,– я привёз тебе письмо от твоего папы.
– От папы?! – Зиночка вдруг заплакала, ей отчего-то стало вдруг так страшно, что у неё подкосились ноги, и, если бы её не подхватили, непременно бы упала.
– Ну что ты, маленькая. Жив твой папка, не плачь. Сядь-ка, почитай, что он тебе пишет.
Чуть покачиваясь от только что пережитого страха, Зиночка устало опустилась на низенькую скамеечку. Дрожащими, похолодевшими пальчиками она торопливо надорвала чуть помятый серый конверт из плотной бумаги. Оттуда выпал лист бумаги, исписанный крупным чётким почерком. Эти
строки несомненно были написаны рукой самого дорогого, самого любимого Зиночкой человека на земле – её отца. Зиночка прижала к пылающей щеке этот такой дорогой её сердцу листочек. Ей показалось, что папа нежно обнял её голову. Ощущение было настолько реальным, что на секунду ей почудилось его присутствие. Зиночка резко мотнула головкой, словно прогоняя от себя видение. Непослушные, дрожащие и плывущие перед глазами строки, с большим трудом, наконец, сложились в слова, и Зиночка могла прочитать.

«Зиночка, доченька!
Прости, родная, что я не смог приехать попрощаться. Ты ведь у меня совсем большая, и, конечно же, понимаешь, что началась война. Я, как командир Красной Армии, не мог не исполнить приказа. Так что я должен был срочно уехать на фронт. Зиночка, что бы ни случилось, помни, ты – дочка командира. Обещай, что ты будешь сильной! Поручаю тебе позаботиться о бабушке и дедушке. Хорошо учись в школе, пока я не вернусь, ты будешь жить в Петровках. Передай бабушке, что я вас всех очень сильно люблю. Скоро мы разобьём фашистов и опять будем все вместе. Не плачь, Зиночка, помни, о чем я просил тебя!

Твой отец. Иван Иванович Поляков.
Июль 1941 года.»

Дочитав письмо, Зиночка ещё несколько минут неподвижно сидела, задумчиво смотря куда-то поверх чужих голов. Затем встала и быстро побежала к своему дому. Торопливо миновав двор, Зиночка буквально ворвалась в горницу. Бабушка что-то стирала в большом деревянном корыте. Её мокрое, раскрасневшееся лицо стало испуганным. Зиночка неожиданно рассмеялась.
– Зиночка, что случилось?
– Бабушка, папа жив, он нам письмо написал, вот, смотри, – и Зина протянула ей конверт.
Степанида изменилась в лице: «Дай! Дай!». Она торопливо вытирала красные от горячей воды руки, на ходу стряхивая густые мыльные хлопья. Прочитав письмо, облегчённо вздохнула. Степанида очень переживала столь длительное молчание сына, однако тщательно скрывала свою тревогу от впечатлительной и крайне ранимой внучки. Конечно же, она была растеряна: что делать с внучкой? Как жить дальше? Жив ли Ваня? Теперь Степаниде стало несоизмеримо легче! Самое главное, Ванечка был жив, с остальным-то она теперь справится! «Где ты это взяла?» – спросила она Зину. Та пояснила про незнакомого военного. «Пойдём, покажешь мне его», – решительно сказала справившаяся с волнением Степанида.
Немного поискав глазами среди множества гимнастёрок, Зиночка уверенно показала бабушке на среброголового вестника.
– Простите, – осторожно коснувшись рукой, позвала Степанида.
– Это вы от Ванечки Полякова весточку нам привезли? Я мать его, Степанида.
– Здравствуйте мамаша, рад, что смог хоть чем-то вас успокоить,– улыбнулся военный. Улыбался он, кстати, как-то очень открыто, хорошо. – Я Ветров, командир полка. Я встретил несколько дней назад вашего сына. Он очень обрадовался, когда узнал, что моё подразделение направляется непосредственно в Петровки. К сожалению, сам он направлялся совершенно на другой участок фронта. Он сказал, что уроженец этих мест и попросил меня передать письмо его дочери Зинаиде. Вот пожалуй и всё, что знаю об Иване.
– Спасибо Вам, – Зиночка привстала на носочки и, едва дотягиваясь до давно небритой щеки, неожиданно для всех крепко поцеловала такого незнакомого, но в одно мгновение ставшего таким близким Ветрова.

Глава 8. Фашисты.

Дым от сгоревших изб медленно поднимался над притихшими, словно оцепеневшими Петровками.
Вдруг эту зловещую тишину разорвал резкий треск моторов. По улице не спеша ехали немецкие солдаты. Фашисты ехали нагло, не прячась. На шеях висели блестящие чёрные автоматы. На дорогу, захлёбываясь гневным лаем, выскочил крупный лохматый пёс. Сидящий в коляске фашист что-то сказал водителю. Мотоцикл притормозил, сидящий в коляске лениво, словно нехотя, снял с толстой шеи автомат и, почти не целясь, выпустил короткую автоматную очередь. Пёс тут же упал, даже не успев взвизгнуть. Мотоцикл равнодушно проехал мимо.
Следом за мотоциклистами показались солдаты. Они неторопливо, прогулочным шагом шли по улице, обходя воронки от упавших снарядов. Зиночка не верила своим глазам. Всё, чего так боялись Петровцы, произошло. Как же случилось, что по её мирной вчера ещё, прекрасной земле, чётко печатая шаг, идут вражеские захватчики. …
Тем временем один из немцев отделился от основной группы, и, приметив стоящую неподвижно Зиночку, направился в её сторону. «Ком, ком, киндер» – сказал немец, делая манящие знаки. Зиночка тускло посмотрела на солдата, однако не сделала никаких попыток двинуться с места. Очнулась она только тогда, когда немец несильно толкнул её в спину, понуждая идти. Так, подталкиваемая в спину, Зиночка вышла на дорогу. К своему удивлению, она заметила, что немцы выгнали и согнали в кучу немало её односельчан. В одной из женщин Зиночка не без труда признала мать Женьки. Тётка Варвара была высокой, статной женщиной. Теперь же от её представительности не осталось и следа. Словно что-то сломалось в этом большом, некогда сильном теле. Варвара тоже приметила Зиночку, и, несколько ускорив шаг, быстро притянула растерянную девочку к себе. Почувствовав её крепкое, резкое прикосновение, Зиночка резко вздрогнула. Что-то, что невозможно было контролировать или удержать в себе, мощно вырвалось наружу целым потоком запоздалых слёз. Худенькие плечики тряслись в жестоком ознобе, плач прерывался громкими всхлипываниями. Один из конвоиров раздражённо что-то крикнул, внимательно вглядываясь в толпу. «Молчи, молчи, Зиночка!» – испуганно зашептала Варвара, одной рукою крепко обхватывая дрожащую Зинаиду, а другой плотно, до боли, зажимая рот плачущей девочки. Постепенно рыдания стихли. Тем временем процессия незаметно добралась до клуба. Здание, как ни странно, уцелело, хотя вокруг не осталось ни одного целого дома. Людей, подгоняя дулами автоматов, стали загонять внутрь. Загнав последнего, немцы навесили тяжёлый амбарный замок и выставили охрану. Люди растерянно рассаживались кто где. Подходить к окнам не разрешали, о чём красноречиво пояснили пленникам короткие, злые автоматные очереди. Зиночка заметила в простенке чудом уцелевшее зеркало. Подойдя вплотную, она недоумённо рассматривала отразившуюся там незнакомую, бледную девочку, с грязным, поцарапанным лицом. Что-то мешало ей узнать в этом отражении себя, что-то было определённо не так. Только что же именно – Зиночка никак не могла понять. «Боже!» –охнул за спиной испуганный женский голос, – «так ты же совсем седая стала». Зиночка безразлично всмотрелась в своё отражение: и правда, её некогда чёрные, блестящие волосы словно присыпало толстым, слоем серого пепла. «Как же меня теперь папа узнает?» – стремительно пронеслась наивная мысль в детской головке.

Глава 11. В никуда.

Дорога была очень тяжёлой. Иногда Зиночке начинало казаться, что это никогда не прекратится. Кормили узников плохо и нерегулярно. Воду давали один раз в день, по одному небольшому ведру на весь вагон. Вода чаще всего была несвежей, набранной, видимо, из ближайшего к «железке» болотца. Однако измученные люди были бесконечно рады и этой, остро пахнувшей тиной и гнилью. Спать приходилось на голом полу, ни о каких нарах не было и речи. Старики, женщины и дети были вынуждены ложиться вповалку, как придётся. Было так тесно, что лежать приходилось, старательно поджимая к груди ноги. Первое время многие плакали и кричали. Отчаянно стучались в двери и даже пытались вырваться из вагона. Фашистам даже пришлось выпустить несколько автоматных очередей по толпе. Раздались крики, несколько человек в вагоне получили ранения. При первых же звуках выстрелов Зиночка ничком бросилась на пол, и, стараясь не поднимать головы, постаралась отползти как можно дальше от двери. Это помогло, Зиночке удалось избежать смертельной опасности быть раненой или убитой. Медицинская помощь пострадавшим, разумеется, не оказывалась. Люди ничем не смогли помочь пострадавшим, и к вечеру пятеро самых тяжёлых скончались. Так прошло несколько дней, а может быть, даже и недель. Наконец поезд остановился. В открытую вагонную дверь ворвался яркий солнечный свет. Этот свет нестерпимо резал уже привыкшие к полумраку вагона Зинины глаза. Люди, повинуясь инстинкту смертельно испуганных животных, сгрудились в тёмном полумраке вагона и не желали выходить. Однако спорить с мучителями было непросто. И в конце концов все оказались на перроне. Первое, что бросилось в глаза, – уютные чистенькие домики, вдоль железнодорожного полотна. Аккуратные палисаднички радовали глаз пышными зарослями ирисов и левкоев. В синем, почти безоблачном, небе кувыркались маленькие чёткие фигурки ласточек. И, если бы не вооружённый конвой, можно было бы подумать, что нет никакой войны.
Затем немцы принялись деловито сортировать вновь прибывших.
Зиночке даже показалось, что они вовсе не видели в них живых людей, а, скорее, относились к ним, как к товару. Первым делом конвой оттеснил всех взрослых, чётко поделив узников на две возрастные группы. Первая состояла из пожилых мужчин и женщин, а вторая целиком состояла из детей в возрасте от 3 до 15-16 лет. Над платформой, как туман над озером, висел густой многоголосый крик. Многие дети приехали с матерями, и теперь они были насильно оторваны друг от друга. Многочисленный конвой, помогая себе дулами автоматов, построил стариков и женщин в длинную колонну по двое, и погнал куда то за станцию. Некоторые из детей попытались последовать за матерями, однако немцы жестоко пресекли несколько этих отчаянных попыток. Дети также были построены в колонны попарно и, сопровождаемые автоматчиками и сторожевыми овчарками, медленно тронулись в путь по причудливо петляющей между зелёных деревьев просёлочной дороге.

Глава 12. Саласпилс.

Впереди показалась высокая, в два человеческих роста, ограда. Наверху для надёжности было натянуто несколько рядов колючей проволоки. По всему периметру через каждые 100 метров уродливо возвышались сторожевые вышки.
Под плоскими, аккуратно выкрашенными в ярко-салатовый цвет крышами, Зиночка различила часовых с автоматами на шее. Большие ворота распахнулись…. Саласпилс, как прожорливое чудовище, бесстрастно заглотил новую партию. Это и был один из самых страшных детских концлагерей смерти, расположенных на территории Латвии – Саласпилс.
За забором располагались стройные ряды одноэтажных бараков. Детей согнали посредине лагеря, выстроив их полукругом перед покрытым тёмно-зелёным сукном столом. За столом было несколько стульев. Через несколько минут за столом сидели несколько человек. Среди них был комендант лагеря Краузе и его ближайшие помощники: Хеппер, Ткемеер и Бергер. Кроме них, Зиночка разглядела немолодого человека с несколько тусклыми глазами и бледным лицом. На его плечи небрежно был наброшен несвежий медицинский халат. Рядом с ним, плотно сжав красивые, чётко очерченные губы, сидела хорошо сложённая, рыжеволосая молодая женщина, с энергичным, немного полноватым лицом. Зиночке немедленно вспомнились школьные экзамены. Тогда она тоже стояла перед серьёзной, внимательно разглядывающей Зиночку, комиссией. Только тогда никто не угрожал ей автоматом да и задавали ей совсем не те вопросы. Женщина, немного наклонившись через стол, внимательно разглядывала Зиночку. От её тяжёлого, липкого взгляда, по телу расползался, неприятный холодок.
– Ты еврейка? – неожиданно спросила она по-русски. Зиночка растерялась. Никто никогда не говорил с ней ни о чём подобном. Поэтому она не нашла ничего лучше, как ответить:
– Не знаю…
– Как звали твоих родителей? – вновь спросила немка и прибавила:
– Только не лги мне, девочка!
– Отца – Иваном, а маму – Ниной. Женщина внимательно посмотрела на Зину, что-то коротко записала в толстой тетради и лениво махнула рукой. «Следующий»,– сказала она, давая понять, что больше не имеет к девочке никакого интереса. Зиночка тогда так и не узнала, что находилась буквально на волосок от смерти. Фашисты ненавидели евреев и стремились уничтожить их как нацию вообще. Но немецкой армии, также несущей потери на фронтах, была необходима кровь для переливаний. Много крови! И это страшное место, куда попала девочка, было своеобразной фабрикой живой человеческой крови. Так что она пока была нужна великой Германии.

Глава 13. Клеймо.

У Зиночки и других приехавших с ней детей немедленно взяли на анализ кровь. Немцы таким образом рассортировали детей по группам крови. Ведь все знают, что у людей разная группа крови. У кого-то первая, у кого-то – вторая, бывают ещё и третья и даже четвёртая. Детей развели по баракам, на стенах которых крупно были выведены цифры от 1 до 4. На некоторых бараках цифры повторялись. Таким образом, фашисты, не проводя дополнительных исследований, могли знать наверняка, какую именно кровь они берут сегодня или например, брали вчера. Зиночка попала в барак под номером 3.
Это было довольно вытянутое помещение, наспех сколоченное из необрезных еловых досок. Кое-где щели были настолько большими, что Зиночка могла без труда просунуть туда руку, где по локоть, а где и целиком. «Как же тут холодно, наверное, зимой» – пронеслась в детской головке быстрая наивная мысль. Вдоль стен тянулись такие же грубые дощатые нары. На этих так называемых кроватях ей, видимо, предстояло спать. Зиночка огляделась: нигде не было ни малейшего намёка не только на матрас или подушку, но даже и на клочок грязного сена. На полу, хотя и пола-то как такового не было – под ногами была просто плотно утрамбованная земля – стояла большая железная бочка. Как позже выяснилось, туда раз в неделю заливали воду для питья. Барак, очевидно, не отапливался даже зимой, Зиночка не увидела ни печки, ни парового котла.
Вдруг она заметила, что в самом углу на нарах зашевелилась кучка тряпья. От неожиданности Зиночка вздрогнула, она никак не ожидала встретить в этом мрачном жилище его обитателя. Внимательно присмотревшись, она поняла, что это ребёнок. И действительно, к испуганно сгрудившимся у самых дверей новеньким, подошёл мальчишка в рваной, с множеством прорех полосатой пижаме и совершенно лысой головой. Сколько ему было, лет сказать было трудно. Маленькое, сморщенное, обезьянье личико было каким-то сероватым. Словно его припорошило пеплом. Глаза, обведённые синими кругами, придавали лицу жутковатое выражение. Походка была неторопливой, неуверенной, словно мальчишка ступал не по земляному полу, а по скользкому льду.
– Вы откуда? – Первое, что спросил он, настороженно и цепко оглядывая Зиночку и других детей.
– А ты кто такой? – Ответила вопросом на вопрос Зиночка.
– Я Сашка. Саша Жаров. Я из Бреста. А точнее из Брестской крепости, – ответил мальчик, и в его глазах предательски блеснула слезинка.
– Не повезло вам, ребята, это очень плохое место. Мало кто выдерживает хотя бы 2 месяца. Фрицы приходят каждый день и берут у нас кровь. Как видите, это не способствует хорошему самочувствию, – мрачно пошутил он, отчего-то погладив свою совершенно лишённую волос голову.
Не успели они как следует познакомиться, как дверь в барак распахнулась, и вошли несколько охранников, а сними уже знакомый пожилой врач. Зиночка думала, что он снова будет брать кровь, но ошиблась. Один из фашистов внёс небольшой трехногий столик, на котором врач начал раскладывать нечто очень напоминавшее печати или типографские клише. Рядом, на столе, установили небольшой примус, предварительно включив горелку на максимальную мощность. Зиночка не могла понять, что он собирается со всем этим делать. Однако когда фашист, аккуратно зажав клещами одну из металлических пластинок, стал старательно разогревать её над огнём, ей стало очень страшно. Дело в том, что в прошлом году, в Петровках, Зиночка видела, как на конюшне клеймили породистую лошадь. Ей казалось, что она никогда не сможет забыть полные ужаса и боли большие кроткие глаза гнедого жеребца. Именно это, очевидно, собирался сделать фашист, только не с лошадью, а с людьми. Зиночка невольно попятилась. Чуть повернув голову вправо, она встретилась с расширенными от непередаваемого ужаса глазами соседки, девочки лет десяти с длинными тёмными косичками. Тем временем один из охранников неожиданно выхватил из притихшей, словно парализованной страхом толпы, первую жертву. Это был голубоглазый мальчуган, на вид лет семь, максимум восемь. Немец крепко прижал его к себе, не давая вырываться. Другой фашист быстро закатал полосатый рукав и крепко зафиксировал руку. Тем временем врач, стараясь не обжечься, быстро приложил раскаленное клеймо к нежной коже ребёнка. Раздался дикий крик. Мальчик отчаянно забился, потом крик неожиданно оборвался, и голова мальчишки бессильно упала на грудь. Охранник бесцеремонно оттащил бесчувственное тело в сторону и бросил его на нары.
Таким образом, за час фашисты искалечили около двух сотен детей. Таким варварским способом немцы превратили детей в собственность, лишив их имён и фамилий. Отныне к ним будут обращаться лишь по тем номерам, которые несмываемо были зверски выжжены на руке несчастных.

Глава 14. Маша.

На следующее утро Зиночка с трудом разлепила тяжелые, словно ставшие свинцовыми веки. Правая рука мучительно ныла, словно её до сих пор лизал злой колючий огонь. Рядом с собой она увидела высокую девочку с длинной тяжёлой косой. Эту девочку она приметила ещё в поезде. Зиночке очень понравился спокойный, уверенный характер девочки. В пути она как могла помогала всем. Порой делясь последним с каким нибудь малышом. Зиночка вспомнила, как та вязала маленьких куколок из жалких обрывков соломы и раздавала их детишкам.
– Как тебя зовут? — спросила Зиночка соседку.
– Маша – ответила та. – А тебя?
– Зина, ответила Зиночка.
– Ты откуда? спросила Маша.
– Я сама из Москвы, но война застала меня в Петровках, где я гостила у бабушки и дедушки.
– Что случилось с твоими родными?
Глаза Зиночки наполнились слезами. Маша словно поняла и не стала расспрашивать дальше. Постепенно Зиночка справилась с нахлынувшим на неё волнением, и Маша наконец продолжила.
– Сама я из Киева, – неторопливо начала свою историю девочка.– Я жила в самом центре – на Крещатике. Ходила в школу, занималась плаванием. Мама и папа работали в школе, они учителя. Брат учился в медицинском институте. Война застала нас в Киеве. Папа записался в народное ополчение, а мы с мамой поехали в эвакуацию. В дороге нашу колонну обстреляли немцы. Там в суматохе я потеряла маму. Среди убитых я её не нашла, поэтому надеюсь на лучшее. Остатки колонны снова двинулись на восток. И мне ничего не оставалось, как последовать за всеми. Я боялась остаться одна. А среди людей мне было не так страшно и одиноко. Мы смогли преодолеть не более трех или четырех километров, как дорогу перерезали фашистские танки. Они окружили колонну и расстреляли нас практически в упор. Оставшихся в живых женщин и детей они построили в колонну и погнали нас до ближайшей станции. А дальше ты уже знаешь: как и тебя, нас погрузили по вагонам, и я оказалась здесь.
Зина, ты только не сдавайся, нас обязательно освободят! Может быть, у нас получится убежать отсюда… – Маша в упор смотрела в Зинины глаза и ей вдруг стало чуточку легче. Она молча протянула руку и крепко сжала тоненькие холодные пальчики подруги. Если бы она знала, сколько придётся им пережить вместе. Не могла знать она и то, что долгие четыре года лагерного ада выпадут на её навсегда опалённое войной детство. Не могла знать и то, что не всем повезёт увидеть победную весну 1945 года. И Маша навсегда останется здесь, в Саласпилсе… Но пока это не имело никакого значения…
Потянулись серые однообразные дни, до омерзения похожие друг на друга.