Как всё начиналось

— Жарко... Безумно хочется пить. Но до ближайшего колодца далеко, а горожане, конечно же, не то, что воды, — сухаря не кинут... Эта челядь только насмехаться способна".
Многочисленные прохожие почти не обращали внимания на сидящего возле стены сгорбленного нищего, одетого в лохмотья, очевидно, бывшие когда-то туникой знатного горожанина. Временами нищий поднимал голову, оглядывая толпу, и тогда становилось заметно, что он ещё совсем не стар. Но привычка сжиматься от каждого резкого окрика уродовала его фигуру, лицо носило следы побоев, свежих и уже подживающих. Рыжеватые волосы были покрыты дорожной пылью.
«Господи, хоть бы кто воды подал... Окликнуть, что ли, кого?»
— Красавица, сделай богоугодное дело, принеси воды нищему!
Молодая темноволосая женщина, несущая кувшин, нерешительно остановилась посреди улицы. Она, очевидно, не ожидала, что у нищего хватит нахальства обратиться к ней с подобными словами, когда она идёт не одна, а с мужчиной.
— Неужели никто не поможет умирающему от жажды бедняку? — нищий говорил с мрачной иронией, сознавая, что помощи он не получит.
Идём, Сара, — мужчина старался увести свою спутницу, но она по-прежнему не сводила глаз с нищего. — Если подавать милостыню каждому, сам без гроша останешься. К тому же от него может пристать опасная болезнь или гниды...
Да будь ты проклят, заносчивая скотина! — взвился нищий. — Чтоб тебе никто не подал воды, когда подыхать будешь!
Мужчина побагровел от злости. Схватив кувшин из рук женщины, он плеснул воды в миску нищего и, сплюнув туда же, ухмыльнулся.
— Вот тебе твоя вода!
Столпившиеся вокруг прохожие одобрительно засвистели. Глаза нищего сверкнули, а рука потянулась к валяющимся поблизости камням.
Неизвестно, чем закончилось бы всё это, но неожиданно из толпы прозвучал тихий, спокойный голос:
— Я принесу тебе воды.
Молодой мужчина, одетый в старую, много раз залатанную тунику, опустился на колени рядом с нищим, держа в руках глиняную кружку. Стоящие вокруг люди переглядывались с недоумением. Вот ещё, нашёлся благодетель...
— Возьми, — сказал он, протянув кружку бедняку. Тот схватил кружку и в несколько глотков осушил её до дна. Утолив жажду, нищий недоверчиво взглянул на своего спасителя.
Он был одет бедно, но держался с таким достоинством, словно у его ног были все сокровища мира. Глаза его, лучистые, светло-синие, смотрели с сочувствием и жалостью. Золотисто-рыжие вьющиеся волосы спадали ему на плечи, и порой он отводил их от лица с виноватой улыбкой. Сбитые ноги в запылённых сандалиях говорили о том, что их обладателю часто приходиться путешествовать пешком.

— Ты зря оскорбил того человека, — вздохнул он. — Не бери на себя грех проклятия: сказанное всегда возвращается сторицей.
Что же мне, руки ему целовать? — вознегодовал нищий.
Прости врагам своим, и тебе простится от Бога.
В этот миг какой-то мальчишка, решив позабавиться, швырнул в нищего камень, попав ему в лицо. Тот поморщился от боли, утёр текущую из разбитой губы кровь и мрачно сказал:
— Слушай, праведник... не знаю, сумасшедший ты или просто дурак, только оставь меня в покое! Или твой Бог сможет мне помочь?
Мужчина грустно улыбнулся и, протянув руку, коснулся пальцами раны, шепча слова молитвы. Когда он убрал руку, по толпе прокатился изумлённый возглас. Кровь перестала течь, рана затянулась за пару мгновений.
Нищий ошеломленно дотронулся до своего лица. Когда он вновь взглянул на своего собеседника, в его глазах уже не было недоверия и презрения.
— Это тот самый... целитель из Галилеи... Иисус... — прошёл по толпе лёгкий шёпот.
Нищий молча склонил голову, поняв, кто оказался рядом с ним в этот пыльный жаркий день, и подал ему воды. Собственные слова показались ему глупым лепетом неразумного ребёнка...
Как твоё имя? — Иисус опустил руку ему на плечо, внимательно вглядываясь в лицо
нищего. Тот встретил взгляд сияющих теплом синих глаз и неожиданно улыбнулся.
Иуда Искариот, — ответил он хрипло.
Иисус выпрямился. Лёгкая улыбка тронула его губы.
— Пойдём со мной, — спокойно и повелительно сказал он. И не оборачиваясь, зашагал по
улице в сторону окраины.
Нищий растерянно взглянул на него, затем на миску с монетами. Казалось, он боится сделать последний шаг. И, внезапно решившись, он оттолкнул миску в сторону и со всех ног бросился догонять уходящего...
Иисус привёл его в дом, стоявший где-то на задворках, возле городской стены. Иуда никогда не был в этой части города, и не знал, даже приблизительно, кто живёт здесь. Впрочем ему было всё равно теперь. Он смущённо смотрел на своего спутника, понимая, как жалко выглядит рядом с ним, и стыдился собственных босых, покрытых грязью и царапинами ног и драной одежды.
Иисус трижды постучал в покосившуюся деревянную дверь. Послышались тяжёлые шаги, и дверь распахнул высокий бородатый мужчина с тёмными курчавыми волосами. Цепкие карие глаза оглядели Иуду, затем он низко поклонился стоявшему рядом с ним.
— Равви, ты так скоро возвратился сегодня, — произнёс он, пропуская Иисуса и его спутника в дом.
— Я привёл нового ученика, — при этих словах Иуда вздрогнул и поднял голову. — Посмотри для него одежду, хорошо? А я пока займусь обедом...,
Проводив Учителя взглядом, темноволосый положил руку на плечо Иуде.
— Меня Пётр зовут, — широко улыбнулся он. — Ладно, идём, попробуем подобрать тебе чего-нибудь... нельзя же ходить в таких отрепьях!

Он провёл Иуду в комнату, где возле погасшего очага стояли скамьи, застеленные плащами, и грубо сколоченный деревянный стол, покрытый копотью. В углу валялась куча различной одежды: рубахи, туники, плащи, платки — всё вперемешку.
— Посмотрим, посмотрим, — Пётр склонился над этой грудой. — Это тебе великовато будет...
это, пожалуй, тоже... Тебя как зовут-то?
— Иуда, — отозвался бывший нищий, разглядывая небогатую обстановку дома. Пыльные окна, нехитрые соломенные плетёнки на стенах...
Иисус вздохнул, доставая с полки пару ломтей хлеба, слегка зачерствевшего, и флягу с вином. Он поставил на стол флягу и положил перед Иудой хлеб.
— Поешь, а то тебе и эта одежда скоро велика станет.
Иуда ел жадно, забыв о смущении: всё вытеснило режущее чувство голода. Он в несколько секунд уничтожил хлеб и сделал приличный глоток отдающего брагой дешёвого вина. Хлеб был затхлый, а от вина сводило скулы, но для Иуды, голодавшего со вчерашнего дня, это был настоящий праздник. Пётр смотрел на него, покачивая головой.
— Ну ты, брат, даёшь... — проговорил он. — Эдак и ноги протянуть можно. Ты что ж, совсем ничего не ешь?
Иисус тем временем извлёк из груды тряпья вполне приличную рубашку и тунику. Рубашка тоже была латаная, где только можно, но у Иуды и такой никогда в жизни не было. Пробормотав слова благодарности, он растерянно взглянул на Учителя.
— Равви, а чем я обязан такому милосердию?
Милосердию нельзя быть обязанным, — серьёзно сказал Иисус. Он пристально взглянул ему в глаза, словно хотел прочесть что-то такое, чего Иуда и сам не знал о себе, но, заметив, что тот с трудом выдерживает его взгляд, виновато улыбнулся. Иуда робко улыбнулся в ответ. Он плохо понимал, что произошло только что, но какой-то внутренний голос подсказывал ему, что теперь вся его жизнь должна разительно перемениться.

* * *

В тот вечер, сидя в кругу его учеников, Иуда молча наслаждался покоем и теплом. Впервые в жизни его никто не гнал, никто не насмехался над ним.
Чем он заслужил такое счастье: быть рядом с Учителем, слушать его голос, говорить с ним? Иуда сидел у его ног, тайком любуясь им. Синие глаза, отражающие пламя, горящее в очаге, смотрели неизменно ласково. Его волосы. Свободно падающие на плечи, вспыхивали золотистым сиянием каждый раз. Стоило ему шевельнуться.
Задумавшись о чем-то, он тонкими, словно точёными, пальцами медленно перебирал жёсткие, выгоревшие на солнце, рыжеватые пряди. Иуда боялся даже вздохнуть и готов был сидеть неподвижно часами, лишь бы он не убирал ладонь с его волос.
— Равви, расскажи нам что-нибудь, — замирающим голосом попросил один из учеников, Андрей, кажется. Иуда пока не так хорошо помнил их имена.
Иисус, улыбаясь, покачал головой.
— Неужели вам ещё не надоело слушать? – спросил он. – Ведь вы сами исцеляете людей и проповедуете по городам. И, тем не менее, каждый вечер просите меня рассказать вам о том, что сами знаете.
...
Сегодня одна женщина в торговом квартале назвала меня глупцом, — вспомнил Иаков. — За то, что я раздавал похлёбку голодным. Я ответил ей, что нужно быть добрее к людям, и что Бог поощряет сочувствие и милосердие, но карает высокомерие и скупость. Знаете, что она мне ответила?
Что тебя нужно побить камнями, как сумасшедшего. А потом позвала стражу, — пожал плечами его брат, Иоанн.
— Увы. Так всё и было, — вздохнул Иаков. — Равви, отчего люди так недоверчивы и так упорны в своём стремлении причинить боль ближнему?
Иисус оглядел своих учеников, притихших в ожидании ответа.
— Многие из них забыли, что значит жалость, — ответил он тихо. — Но именно они заслуживают жалости в первую очередь, ибо их сердца не способны па величайший дар, отпущенный Богом. Они не верят, ибо утратили веру; порой, даже возвращённые с порога смерти, они отказываются верить в то, что были спасены Божественной силой... Андрей, передай мне воды, — неожиданно попросил он.
Озадаченный Андрей протянул ему чашу с колодезной водой. Бережно приняв её, Иисус прошептал несколько слов, так тихо, что никто не смог разобрать их. И отдал чашу сидящему рядом Петру. Тот вопросительно взглянул на Учителя и осторожно отпил из чаши. На лице его отразилась странная смесь испуга и восхищения.
— Равви, но как? — изумлённо спросил он.
Его брат, привстав со своего места, заглянул в чашу и не смог сдержать радостного возгласа.
— Вино! Равви, воистину, это самое приятное из чудес, что мне довелось увидеть.
Иисус тихо засмеялся его словам, глядя, как ученики бережно, словно драгоценный камень, передают друг другу деревянную чашу.
— Каждому воздастся по вере его, — промолвил он.
Иуда, молча наблюдавший за сотворением чуда, услышав последние слова, невольно приложил пальцы к губам, пытаясь найти то место, где должна была быть рана. Верил ли он? Он не знал; Бог был слишком далеко, и нужно было ещё учиться принимать его, и взращивать в своём сердце жалость и любовь. Всё, во что он верил сейчас, это то, что его место теперь — здесь, и нигде больше. И он никогда, никогда не сможет уйти; он не увидит вновь света, если уйдёт, потому что свет для него может быть только здесь, а всё остальное покажется ему кромешной тьмой...