На девятое

Как они эхом окутывают леса, если б ты слышала, эти июльские соловьи;
Всё, что нам здесь осталось – это тлеющие угли и сухие губы,
Всё, что прожито, вдавлено в пыль, и её одну бы
Мы глотали б, как сотню глухих лавин.
Мы очерчены кругом, глубоким рвом,
Ошалевшим зноем, железным стержнем;
Наши боги давно не с нами, они нас держат
На ладонях под свист снарядов, и мы живём.

Мы живём и тогда, когда роем землю, получаем чужие письма и ставим крест;
Вот недавно не стало Ваньки, ты помнишь его? И как будто в сотню наперевес.
Я вдыхаю свинцовый ветер, он дует Вест.
Фотокарточку друга ношу под сердцем, а значит, он жив и давно воскрес.

Сколько дней и минут твоя песня ко мне молчит?
Только грохот орудий и крики отчаянных, реплики сиплы, шатки.
Сквозь чугун замолкающей крови, в густой ночи
Я лишь слышу твой голос с пустой фронтовой площадки.
Я бы так и остался слушать – и слаб, и млад,
Повторяя в бреду – только снись мне, снись мне.
Я пишу тебе солью глухие письма;
Я писатель без адреса, я солдат.

Хвала воспрянувшим! Сколько биться ещё осталось?
Сердце бьётся острее, в строю роднее под пулей жалом!
Если вечность – так вечность, если нет – то малость.
Мы уже победили, рвавшие землю от голода и кинжалов
За то, чтобы к нам навстречу счастливые побежали
В объятия дедов, отцов и ласковых сыновей.
И чтоб ни случилось, ты меня б никогда не опережала.
Мы лежали б в траве и слушали, как заходится соловей.